?

Log in

No account? Create an account

Денис Балин

На планете Земля


Предыдущий пост Поделиться Следующий пост

День, когда умерла боль

Первая операции с обезболиванием, проведенная 16 октября 1846 г., принадлежит к числу наиболее культовых событий в истории медицины. В этот момент Бостон, да и все США, впервые выступили в роли мирового центра медицинских инноваций. С тех пор палату в самом центре «Общей больницы» штата Массачусетс, в которой прошла операция, стали называть «Небесным сводом» (Ether Dome, ether — эфир, небеса. Прим. пер.), а сам термин «анестезия» был придуман бостонским врачом и поэтом Оливером Уэнделом Холмсом (Oliver Wendell Holmes) для обозначения странного нового состояния заторможенного сознания, очевидцами которого стали врачи этого города. Новости из Бостона разлетелись по всему миру, и уже несколько недель спустя стало ясно, что это событие изменило медицину навсегда.

Но что именно было изобретено в тот день? Не химическое вещество — загадочная субстанция, примененная Уильямом Мортоном, местным дантистом, который провел эту процедуру, оказалась простым эфиром, летучим растворителем, который широко применялся уже несколько десятилетий. И не сама идея анестезии — эфир и анестезирующий газ закиси азота и вдыхали и тщательно исследовали до этого. Еще в 1525 г. врач эпохи Возрождения Парацельс сделал запись о том, что куры от этого газа «засыпают, но спустя некоторое время просыпаются без каких-либо негативных последствий», и что на этот период газ «гасит боль».

Веха, обозначенная великим событием, произошедшим в «Небесном своде», была менее ощутимой, но гораздо более значимой: произошел огромный культурный сдвиг в понимании боли. Оперирование под анестезией могло преобразить медицину и существенно увеличить возможности врачей. Но сначала должны были произойти определенные изменения, и изменения не в области технологии — технология уже давно существовала, а в готовности медицины к ее использованию.

До 1846 г. главенствовали религиозные и медицинские убеждения о том, что боль является неотъемлемой частью ощущений и, соответственно — самой жизни. Современному человеку мысль о необходимости боли может показаться примитивной и жестокой, тем не менее, она задержалась в некоторых уголках здравоохранения, таких как акушерство и роды, где эпидуральная анестезия и кесарево сечение до сих пор несут пятно морального позора. В начале 19 века врачи, интересовавшиеся обезболивающими свойствами эфира и закиси азота, считались чудаками и барыгами. Их осуждали не столько за практическую сторону вопроса, сколько за моральную: они стремились эксплуатировать основные и малодушные инстинкты своих пациентов. Более того, подстегивая страх перед хирургическими операциями, они отпугивали от операций других и подрывали здоровье населения.

Всерьез история анестезии началась в 1799 г. в лаборатории одного бедного курортного местечка под названием Хотуэллс в окрестностях английского города Бристоль.

Это была лаборатория «Института пневматики» — детища Томаса Беддо (Thomas Beddoes), радикально настроенного врача, твердо смотрящего в будущее, и уверенного, что новые достижения химии преобразят медицину. В те времена химические лекарства вызывали подозрение, и к ним, как к последнему средству, прибегали лишь в крайних случаях, и не без основания, так как большинство из них представляли собой ядовитые смеси таких элементов как свинец, ртуть и сурьма. Беддо годами уверял своих коллег, что химия «ежедневно раскрывает глубочайшие тайны природы», и что необходимы смелые эксперименты для применения этих открытий в медицине.

Его проект стал первым образцом научно-исследовательского медицинского института, созданного специально для того, чтобы создавать новые виды медикаментозного лечения, и, как видно из названия, сосредоточившегося на изучении свойств новых открытых газов. Заболевания легких, а в особенности туберкулез, были основными причинами смертности в Британии 18 века, и Беддо провел бесчисленное количество мучительных часов, наблюдая их конечные стадии. Он надеялся, что вдыхание искусственных газов могло облегчить болезнь или, может быть, даже вылечить. В качестве помощника он нанял неизвестного молодого химика Гемфри Дэви (Humphry Davy) и, пустившись в свободное плавание и экспериментируя, методом проб и ошибок, они приплыли к изучению газа, называемого закисью азота.

Впервые этот газ был получен в 1774 г. Джозефом Пристли (Joseph Priestley), который окрестил его «азотистым дефлогистированным воздухом». Когда Дэви и Беддо попробовали вдыхать его при помощи мешков из зеленного шелка, которые по их заказу сконструировал великий инженер Джеймс Ватт, они обнаружили, что газ оказывает совершенно непредсказуемое действие на психику. Они приложили все усилия, чтобы описать сильную эйфорию и дезориентацию, производимые газом, и чтобы объяснить, как газ, неизвестный в природе, мог оказывать столь мощное действие на человеческий мозг. В качестве подопытных добровольцев они втянули всех своих знакомых, включая молодых поэтов Сэмюэля Тейлора Кольриджа (Samuel Taylor Coleridge) и Роберта Саути (Robert Southey), и эксперименты превратились в блестящую, но беспорядочную смесь медицинской теории и поэзии, философии и веселья.

Открытие «веселящего» газа изменило медицину, превосходя самые смелые ожидания Беддо. Этот мощный стимулятор, как по волшебству появляющийся из разряженного воздуха, стал предвестником химического будущего, в котором, по словам Беддо, «человек когда-нибудь будет господствовать над источниками боли и удовольствия».

Однако, по мере своего развития, эксперименты уводили исследователей от малейшего намека на обезболивание. Реакция большинства испытуемых выражалась не в потере сознания, а в прыжках по лаборатории, танцах, криках и поэтических прозрениях.

Интерес, с которым «Институт пневматики» отнесся к эффектам воздействия газа на психику человека, а особенно к его «возвышенным» эффектам, оказываемым на воображение, обуславливался романтической сентиментальностью участников экспериментов и их поисками языка для выражения своих внутренних миров. Эта сентиментальность, по мере ее распространения, еще сыграет свою важную роль в преобразовании отношения к боли, но ее ранние приверженцы по-прежнему придерживались социальных установок своего времени. Дэви считал, что «крепкий ум в состоянии молча выносить любую степень боли», и расценивал свои многочисленные порезы, ожоги и лабораторные злоключения как ордена за отвагу и предмет гордости. Кольридж же напротив: реагировал на боль остро и болезненно, воспринимая это как моральную слабость, и считал, что в этом виновата его позорная и мучительная зависимость от опиума.

Даже если бы они и сконцентрировались всецело на обезболивающих свойствах закиси азота, трудно представить, чтобы Беддо и Дэви удалось продать медицинскому миру 1799 года идею хирургической анестезии. Об этом не подумал и хирург, бывший среди добровольцев, Стивен Хэмик (Stephen Hammick), сотрудник военно-морского госпиталя города Плимут, который был настолько охвачен эйфорией, что отбивался от всех, кто только пытался отобрать у него шелковый мешок. В остальном мире врачи по-прежнему противились медицинским экспериментам любого рода, и даже скромные попытки Беддо опробовать газы на туберкулезных больных подвергались жесткой критике на этических основаниях. Считалось, что мастерство хирурга и мужество пациента являются самыми важными элементами операции, а громоздкая амуниция газовой анестезии (химические реакции, раскаленные реторты и неудобные воздушные подушки) расценивалась как опасное для жизни препятствие на пути важных процедур.

В результате воображение общественности было захвачено именно способностью закиси азота вызывать удовольствие, а не подавлять боль. Профессионалы от медицины списали эту способность, как диковинку без терапевтического применения, и она нашла свое сумеречное пристанище в концертных залах и варьете. Предвещая современные шоу с гипнозом, конферансье предлагал некоторым зрителям воздушные подушки; избранные добровольцы выходили на сцену, и им предлагалось выразить своё опьянение в песне, танце, стихотворении или взрывах заразительного хохота.

Именно благодаря этим развлечениям к двадцатым годам 19 столетия закись азота получила свое прочно приклеившееся прозвище «веселящий газ» и стала главным элементом американских массовых празднований. До изобретения своего массового револьвера, Сэмюэль Кольт (Samuel Colt) разъезжал по Штатам с шоу, в котором применялся веселящий газ, и которое он рекламировал поэтической строчкой Роберта Саути: «Должно быть, из этого газа соткано седьмое небо».

Именно в этом темном обществе посещающие его врачи и дантисты впервые заметили нечто удивительное в тех людях, которые слонялись и спотыкались под действием газа: они могли травмировать себя, не чувствуя боли. Уильям Мортон и его соратники начали изучать целесообразность применения газа в операционной.

Вопрос о применении газов для изгнания боли обсуждался еще до начала газовых экспериментов Беддо и Дэви: в 1795 г. друг Беддо Дэвис Джидди (Davies Giddy) спросил, нельзя ли, если окажется, что газы обладают седативными свойствами, «применять их перед болезненными операциями?».

Но спустя полвека после первых экспериментов, решительное сопротивление безболезненной хирургии все еще существовало, как с медицинской, так и с религиозной стороны. С незапамятных времен в религии боль расценивалась как сопутствующий элемент первородного греха и, будучи таковой, — как несокращаемая составляющая условий человеческого бытия. Боль часто объяснялась, как милость Господня, «глас природы», который удерживает нас от беды, предупреждая о физических опасностях.

Такой взгляд отразился и в медицинском мировоззрении того времени. Многие врачи по-прежнему считали, что именно благодаря боли пациенты не умирали во время операций. Общий отказ систем организма вследствие болевого шока был частой причиной смерти во время хирургической операции, и считалось, что из-за потери чувствительности смертность станет еще выше. Прогноз кричащего, пусть и мучающегося, пациента лучше, чем вялого и безжизненного.

Однако новая сентиментальность ознаменовала начало более благородного и сострадательного общества, она также стала постепенно менять и медицину. Жестокое обращение с животными широко осуждалось и запрещалось, телесное наказание детей и публичные повешения все чаще критиковались как негуманные, а боль стала расцениваться как травмирующий опыт, который, по возможности, следовало смягчать.

Вместе с этим медицинские работники начали признавать, что устранение боли — это не просто уловка для того, чтобы затащить слабовольных пациентов в кресло, но это может ключом к хирургии будущего. С развитием техники появлялись все более изощренные и долгие операции, и способность пациентов выносить их стала ограничивающим фактором на пути развития. Именно благодаря меняющимся требованиям хирургов, а также чувствам их пациентов, обезболивание со временем перевесило.

Мотивация новаторского бостонского эксперимента Уильяма Мортона, как и его конкурентов, объединяла интересы, как самого дантиста, так и его пациентов: боль, сопровождающая вырывание зубов и удаление кист, не способствовала успеху бизнеса. К 1840 году зубоврачебные технологии заметно улучшились, но потенциальных клиентов отпугивали болезненные и длительные процедуры, связанные с ними. Было много желающих получить новые зубные протезы, которые натурально выглядели и плотно сидели, но лишь немногие из них были готовы вырвать свои гниющие пеньки, чтобы установить эти протезы.

Как только Мортон успешно продемонстрировал свой метод эфирной анестезии, то сразу стало ясно, что область его применения отнюдь не ограничивалась лишь лечением зубов. К концу 1846 года этот метод был успешно опробован самым прославленным хирургом Британии Робертом Листоном (Robert Liston), который заявил, что «уловка Янки» дает «самые прекрасные и удовлетворительные результаты», и что она является «чудесной вещью для оперирующих хирургов». Зарождающееся поколение медицинских гуманистов с энтузиазмом отстаивало ее, а новое модное словечко «анестезия» воплотило в себе значение новизны и медицинского чуда. Химия, как и пророчил Томас Беддо, все-таки взяла вверх над болью.

Несмотря на все успехи, сопротивление этой идее не исчезло в одночасье. До конца века некоторые врачи придерживались мнения, что боль играет важную роль в сохранении жизни, но с 1846 года тех, кто настаивал, что работа врача заключается именно в том, чтобы причинять как можно меньше боли, стало и становилось все больше. Некоторые религиозные голоса еще долго не утихали: лишь в феврале 1957 года Римский Папа Пий XII подтвердил, что «христианский долг отрешения и внутреннего очищения не является препятствием для применения анестезии».

Несмотря на длительное сопротивление, та демонстрация в «Небесном своде» ознаменовала переход, который был настолько же необратимым, как и историческим. В конечном счете, врачевание достигло того, чего раньше нельзя было и вообразить: освобождения от векового господства боли над человечеством. И в некотором смысле, само это изобретение было лишь меньшей частью этого освобождения. Настоящей вехой, проявившейся в тот день в Бостоне, стал момент, когда культурное развитие, наконец, поравнялось с химическим.

promo denis_balin april 27, 2016 07:00 198
Buy for 300 tokens
Всем привет! Сегодня опубликую стандартный пост для любого туриста, который приезжает в Петербург. Посещение такого места обязательно входит в программу. Поэтому, я понимаю, сколько они делают при этом фотографий, каждый метр таких мест кем-нибудь, да заснят. Так что, вряд ли Вы увидите в этом…